20:24 

Сальвадор Дали. Письма Федерико Гарсиа Лорке

Гэллинн
Mira cómo se mece una vez y otra vez, virgen de flor y rama, en el aire de ayer. (с)
По просьбам сообщников.:) Все переводы выполнены Натальей Малиновской.

Перевод писем Дали осуществлён по журнальной публикации — "Поэсиа", Мадрид, 1987, №27-28. Из 39 писем для перевода выбраны 27. Непереведенными остаются лишгь те, которые нельзя назвать письмами в строгом смысле слова — одна-две фразы на открытке или просто фотография с дарственной надписью. Принятая в мадридской публикации римская нумерация писем сохраняется. Знаком <...> отмечены незначительные по объему выпуски, чаще всего представляющие собой ряды междометий (прим. переводчика, Н.Р.Малиновской)

I

Фигерас, вторая половина июня 1925 г.

Дорогой друг!

Рисунок с белой мантильей(1) — из лучших, из самых чистых. Такое редко увидишь. Письмо твое сильно меня порадовало — и сонмом фотографий, и сонмом запечатленных на них душевных движений.
Сестра не расстается с твоим письмом(2) — она сама тебе напишет.
Здесь у нас потрясающий граммофон, — а какие блюзы! Тебе и не снилось... На том кончу, — боюсь впасть в литературщину и испустить дух.

(1)Речь идет о рисунке Лорки, присланном А. М. Дали.
(2)Речь идет о первом письме поэта, написанном в мае или июле 1925 г.


II

Кадакес, середина июля 1925 г.

Дорогой друг!

Уже недели две, как я в Кадакесе. Здесь спокойно и хорошо работается. Возвращение к оливковым моим рощам пошло на пользу — помимо всего прочего, то был возврат к природе.
Сейчас меня сильно занимает архитектоника пейзажа, его конструкция, и, сдается, природа еще пока что даст сто очков вперед Сезанну, который намеревался fair du Poussin d’apres nature (сверить Пуссена — это француз-импрессионист — с природой). (1)
Вот и добрело до нашего дома живое свидетельство твоей дружбы — на белой стене красуется твоя Пастушка — Мадонна Кадакеса.(2) И всякий раз поутру этот андалузский (заметь!) Руссо (который художник) веселит мне душу и напоминает о Резиденции, о наших комнатах, о наших тополях.
Пришли мне адрес Гильермо де Торре и Альфтера.
Твой друг Сальвадор Дали.

Мой адрес: Эль Льянес, 1, Кадакес.

(1) Дали цитирует Сезанна, видимо, по вышедшей в Мадриде в 1921 году книге о нём Эухенио Д'Орса-и-Ровиро, теоретика искусства, чьи воззрения в те годы были близки дали, ещё вчера импрессионисту, ныне — кубисту, а спустя два года и уже навсегда — сюрреалисту. Рассуждая о намерениях Сезанна "повести искусство дорогой порядка, композиции, разума", Д'Орс замечает: "Как всё это далеко от импрессионизма!" Книга Д'Орса, возможно, в восторженном пересказе Дали, была, несомненно, известна Лорке, разделявшему её антиимпрессионистский пафос: им проникнуты "Ода Сальвадору Дали" и "Скетч о современной живописи".
(2) Речь идет о подарке Лорки — гранадской литографии художника-самоучки, как свидетельствует Ана Мария Дали.


III

Кадакес, начало лета 1925 г.

Дорогой Федерико!

Я в Кадакесе, рисую.
До чего же мне все еще нравится Пастушка — Мадонна Кадакеса!
Только где же обещанные стихи о ней? Передай привет брату .
Обнимаю.
Дали.


V

Кадакес, конец июля — начало августа 1925 г.

Дорогой мой друг!

Письмо твое меня сильно обрадовало.
Вся суть теперешней живописи в «железной бабочке»(1). Все должно обрести ее крепость, ее вечность (но не ее полет!).
Не знаю ничего лучше — после фовизма, — чем твердо стоящая фигура, гнетущая землю всей своей тяжестью. Египтяне куда лучше Пуссена умели ставить свои фигуры обеими ногами на землю. Ксений оценил это, но после египтян средиземноморец Поликлет обнаружил прелесть одной опоры, и потому Умница(2), отдыхая, всегда опирается на одну ногу.
Я, когда пишу, разуваюсь — хочется чувствовать землю без помех.
Сейчас делаю наброски, пытаюсь уловить атмосферу, а точнее, архитектонику пустоты, пластику зияния. Это страшно интересно, просто никому не приходило в голову заняться; оказалось, что пластика зияния сродни пластике глыб.
Я напишу тебе, когда что-нибудь получится, и жду твоих стихов, за которые бесконечно благодарен. Большой привет твоему брату. Обнимаю.
Сальвадор


(1) Бабочка — один из постоянных образов поэзии Лорки, начиная с «Книги стихотворений» и «Колдовства бабочки», его первого драматургического опыта. Однако ни одной бабочки с определением «железная» в текстах Лорки нет. По всей видимости, Дали цитирует черновой вариант «Оды Сальвадору Дали», ныне утраченный, — в окончательном тексте Оды упоминаются «ценители бабочек» и «колесо с его синтаксисом каленым».
(2) Умница — героиня одноименной повести Э. Д'Орса. Рассуждения об одной опоре почти дословно повторяют фразу из книги Соломона Рейнаха «Аполлон», переведенной на испанский в 1911 г. профессором истории искусств Академии Сан-Фернандо Рафаэлем Доменечем-и-Гальисса (1874—1929), учителем Дали.


VI

Кадакес, лето 1925 г.

Дорогой Федерико!

Я не могу приехать.(1) Не могу оставить начатые картины. Приезжай ты. И напиши, когда. Выпустим в Барселоне твои книги.
Грос (немец) и Паске (француз) уже пытались рисовать тухлячков.(2) Но писали они, к примеру, дурака с ненавистью, со злобой, с яростью, напирая на социальное. И затронули только верхний слой — оболочку болвана, сделали только первый шаг и не углядели, что болван не так прост. Мы же возвели глупость в ранг поэтической категории и тем вознесли дурака. Мы ощутили человечную поэзию глупости и прониклись к ней чистейшей нежностью, почти францисканской!
Вот в чем РАЗНИЦА.
Болван у Гроса противен и мерзок.
А взглянешь на нашего дурачка, и наворачиваются слезы нежности(3), и тянешься приголубить, обласкать, и душа умиляется. Это все от моря — нашего, СРЕДИ-ЗЕМ-НОГО. Все от него. Привет твоим. Обнимаю.
Твой Дали.

Ну, пока!
Когда же я прочту целиком твою Оду? Совести в тебе нет, — шлешь по капельке!

(1) Лорка не раз звал Дали в Гранаду, но художник, одержимый работой, так и не воспользовался приглашением друга.
(2) Тухлятина — универсальное определение, употреблявшееся в Студенческой Резиденции для обозначения всего отжившего в искусстве, литературе, политике, морали. Тухляк (или тухлячок) — это тот, чьи духовные потребности в полной мере насыщаются «тухлятиной». У С. Дали есть серия рисунков, представляющая всевозможные разновидности «тухляков». В 1925 г. он намеревался издать ее в сопровождении текста, который обещал написать Лорка, но замысел остался неосуществленным — поэт не выполнил обещание.
(3) С этим письмом перекликается письмо, написанное на полгода позже и адресованное Хосе Бельо: «Глубинная суть тухлятины — чувство. Потому она неотделима от человеческой природы. Освобождаешься от тухлятины, только взмывая в звездные выси, воспаряя над землей.
А потому противопоставим Тухлятине — Астрономию. Это два символа, две противоположности.
В книжице про тухляков — для дезинфекции — я думаю поместить «Шесть приглашений к астрономии» (шесть рисунков в стиле, изобретенном мною ради такого случая)».


VII

Кадакес, конец августа — начало сентября 1925 г.

Лион. Святая Дева Жанна д'Арк(1)
провозглашена покровительницей
беспроволочного телеграфа.

(Из газет)

Дорогой Федерико!

Я получил известия из Парижа от Висенса, Бунюэля, Морено Вильи, Инохосы. Сидят себе в баре на Монпарнасе.
Ходят слухи, что Бестер Китон снял фильм на дне морском — прохаживается, облачившись в скафандр и напялив поверх шлема свою соломенную шляпу!
«Пусть зацветает роза среди роз!»(2)
На днях вышлю тебе рисунки, о которых ты говорил, а еще экслибрис для тебя и симпатичную обложку для твоих «Песен»(2).
Обнимаю.
Сальвадор Дали.


(1) Жанна д'Арк, канонизированная в 1920 г., действительно была про¬возглашена покровительницей средств связи, ибо «слышала голоса».
(2)Строка из вошедшего в книгу "Песни" (1927) стихотворения Лорки "Встреча", перекликающаяся с лейтмотивом "Оды Сальвадору Дали" — розой из высокого сада.
(2) Дали не исполнил своего обещания — на обложке "АПесен" нет его рисунка.


VIII

Фигерас или Барселона, ноябрь 1925 г.

Милый Федерико, издохнуть можно
от твоего замысла — волны, лодка! (1)

Идея твоя великолепна — до чего хороши эти повторы, эти отзвуки! Как я люблю однозвучный строй! Человечество ничего лучше не выдумало. Ты должен довести поэму до конца — иначе я тебе не сын(2) (не верь). Ты же давно подступаешься к этой тонкой материи — до чего занудная (ПРЕЗАНУДНАЯ!), цельная, разнородная и какая выстроенная будет вещь! Да...
Что же до стихов о Кадакесе...
Говорить о стихах, как ты о картинах, я не умею. Но знай, что я, хоть и разбираюсь в литературе как последний осел и хромаю на все четыре ноги, все ж таки кое-что в тебе, поэте, понял и углядел гениальность, которой сегодня ни в ком больше нет. Ты, впрочем, и сам это знаешь.
Привет Пепину! А не выпить ли нам втроем ЧАЮ?
О, моя Ода!
А уж о том, что ты про тухлячков моих не пишешь, я и не упоминаю. Мог бы разрекламировать меня в Мадриде! ...
Дали Сальвадор, незаурядное художественное дарование и друг (близкий) некоего великого поэта, причем симпатяги.
Пиши мне обязательно! Каждый день или хотя бы через день.

(1) Речь идет или об «Оде Сальвадору Дали», или, что вероятнее, об изложенном в письме Лорки замысле «Сирены и карабинера» — почти теми же словами, которые здесь повторяет Дали, Лорка пишет об этом стихотворении поэту Хорхе Гильену. «СПР...», с. 355.
(2) Сын, сынок — принятое в Студенческой Резиденции обращение к другу (аналогичное употреблявшемуся у нас в шестидесятые годы «старик»).


IX

Барселона, конец ноября 1925 г.

Дорогой Федерико!

Выставка(1) имела явный успех: и картин понапродано, и статей понаписано. Был и банкет (и прочие почести).
Шлю тебе самую суровую из рецензий(2). Прочие исключительно восторженные и потому интереса не представляют.
А ты чем занят? Рисуешь?
Пиши мне, и да будет тебе известно, что ты — единственный понимающий человек изо всех, кого я знаю.
Надеюсь, Баррадас передал тебе письмо. Ты и представить себе не можешь, какой напряженной была для меня эта выставка.
Привет всем твоим. Обнимаю.
Твой Дали.

(1) Первая персональная выставка Дали проходила 14—27 ноября 1925 г. в барселонской галерее Жозепа Далмау-и-Рафеля.
(2) В письмо вложена вырезка из газеты «Ла Публиситат» за 20 ноября 1925 г. — крайне благожелательная рецензия.


XI

Фигерас, конец февраля — начало марта 1926 г.

Приветствую тебя!

Вчера весь воскресный вечер я перечитывал твои письма — все до единого. Сынок! Сыночек! Это невероятно! Каждая строчка развертывается в книгу, да не в одну, в пьесу, в картину, да во что угодно! Ах ты, китаеза кругломорденькая!
Из Оды меня вот что впечатлило:

Горький лик синевы и песчаные пряди
полукруг парусов замыкает подковой.
И сирены зовут, но не манят в пучину,
а плывут за стаканом воды родниковой.

Последняя строчка особенно хороша — чистой воды МАТЕМАТИКА.
Это прежде мне нравилась игра контрастами, сближение отдаленных понятий, сильная реалистическая подробность. Как у Кокто в стихах о войне:

Здесь ткется полотно молчанья
изо всего: из гипса, грязи,
цемента, хвороста и плит,
песчинок, тростника и досок,
листов табачных и тоски,
из карточных колод,
немых подзорных труб
музея восковых фигур,
метели, замурованной в стекляшку,
из хлороформа,
из аэростата...(1)

Что говорить, великолепно! Но ведь он мучается, сочиняет, а ты скажешь — в обыденном разговоре! — и не заметишь. Вот еще из Кокто:

От Рождества
кружится голова,
и сердце, стиснуто печалью,
замрет,
летя,
как лифт,
с пятнадцатого
этажа. (2)

И все-таки это чистой воды импрессионизм, и не более то¬го. Куда ему до тебя! Мне кажется, поэты научились ловить ощущение — и тем до сих пор упиваются. Ну разве что поиронизируют иногда — как же, без этого нельзя: примут за романтика. У тебя все иначе: переливается мысль.
«Суббота. Синь свода»(3) — типичное ощущение, а твою «геометрию парусов» поди, ощути! Ее постигают.
Постижение — Очищение от конкретики. Вот полная противоположность тухлятине.
Так я понимаю?
И, наконец — имею я право на мою Оду? А раз имею, — присылай.
Не такой уж я осёл, как-нибудь разберусь.
Скорей присылай заметки о тухлятине для книжки, которая готова, можно отдавать в печать. А лучше всего приезжай сам! Не включить ли нам туда «Променад Бестера Китона»(4)? Книжка будет сделана наилучшим образом, головой ручаюсь. Я же знаю, ты напишешь и отошлешь прямо завтра, а, может быть, завтра я уже получу. Или мои тухленочки уже не трогают твое сердце? Вспомни Рези , сборища у тебя в комнате, Пепина...
Я получил великолепное письмо от Лидии. Она пишет, что на фотографии я «окружен культурой», раз справа от меня Мудрость, а слева Женщина(5). Изумительное определение культуры!
Картина (6) на фотографии крайне плоха, ты и вообразить не можешь, насколько она на самом деле лучше, но, по крайней мере, получишь какое-то представление. Видишь, в основе всего — геометрия, главное в картине — конструкция, и держат ее диагонали, все упорядочено. Ясно.
Ну, да ладно. Прощай, прощай, прощай, прощай...

(1) Дали цитирует стихотворение Ж. Кокто «Башня в зоне тишины» из сборника «Стихи 1916—1923», Париж, 1925. Творчество Кокто еще какое-то время увлекало Дали. В июле 1924 г. он просит своего дядю прислать ему «все, что у него (то есть в книжном магазине) найдется Кокто, даже прозу». Любопытно, что характерный автопортрет Дали — в матроске и матросской шапочке с лентами — появился вскоре после прочтения книги Кокто (в 1923 г.), проиллюстрированной автором именно такими автопортретами.
(2) Цитата из того же стихотворения.
(3) Строка из стихотворения Лорки «Песня школьника», вошедшего в книгу «Песни». Очевидно, что эту книгу, оконченную к февралю 1926 г., Дали хорошо знал в рукописи.
(4)«Променад Бестера Китона» Лорка включил в драматургический цикл «Сценки», а прежде опубликовал во 2-м номере журнала «Эль Гальо» (см. Ф. Гарсиа Лорка. Избранные произведения в двух томах. М., ИХЛ, 1986, т. 2, с. 125).
(5) Кем сочла себя Лидия в данном случае — воплощением Мудрости или Женщиной с большой буквы, — не ясно. И для того и для другого у нее были основания: в округе она слыла колдуньей и знахаркой, сама же была уверена в том, что послужила прототипом Тересы-Умницы, героини Д'Орса, идеала каталонской женщины.
(6) Видимо, речь идет о картине «Мед слаще крови» или о «Натюрморте. Приглашении ко сну». Для обеих весной 1925 г. Лорка позировал Дали. У Аны Марии сохранилась фотография, запечатлевшая поэта и художника за работой: Лорка с закрытыми глазами лежит на полу. Ана Мария так и не согласилась на публикацию фотографии, которая после гибели Лорки стала казаться ей пророческой.


XII

Фигерас, середина марта 1926 г.

Дорогой Федерико!

Я сделаю тебе сколько угодно обложек, и каких скажешь, но только объясни поточнее насчет размера, цвета. Сделать тебе черно-белую обложку? Или цветную? или какую еще? И самое главное, — какова степень тухлявости журнальчика(1)?
До сих пор нет от тебя ни фотографии, ни предисловия. Чего доброго, не напишешь совсем! Хорош сынок, нечего сказать! Или разонравились тебе мои тухленочки? А как они отпечатались на японской бумаге — прелесть!
Тебе ведь о рисунках ничего писать не нужно, просто объясни, что такое тухлятина, пять абзацев — не больше. Господом тебя заклинаю,
Девой Марией —

сделай! И не оправдывайся, а присылай. Не верю, что тебе не в радость сесть и сочинить для меня десяток строк.
То, что ты пишешь, — о трамвае без колес, о Браке, о его чувствительности, хлещущей через край, — изумительно, бесспорно и закрывает тему.
Никто, кроме тебя, не додумается до этого и так не скажет. Не дано!
Ты же, господин мой, поверь мне: величайший из художников — Вермеер Делфтский. Не помню, писал ли я тебе, что у меня в работе «Девушка из Фигераса»(2). Уже пять дней благоговейно и терпеливо я укладываю ей завитки на затылке. Получается хорошо — не похоже ни на современную живопись (хотя вполне современно), ни на старую.
Помнишь моего Суами? Он умер.
А я хочу спать, история с дамой мне кажется надуманной. Мой Суами и Пепин.
Адольф Менжу(3) — великий киноактер; как психологически точен эпизод, где жена бесится, а он играет на саксофоне! Помнишь?
Приступы мои совсем прошли.
Присылай же предисловие! И фотографию — я тебя вклею рядом с собой в аэроплан(4), слышишь, сынок?
А ты странный, верующий человек. Очень ты странный. Никакие мерки не годятся, вот оно что.
Но не ты один — Фабровы насекомые тоже меня тревожат.
Читаю «Бал у графа Д'Оржеля» Радиге.(5) Сыночек!!! До чего хорошо!
Милый Федерико! На том смолкаю, — кончается перо.(6)
Вот выведу напоследок с нежностью твое имя, смотри, на одном дыхании —
Федерико Гарсиа Лорка
и подпишусь —

Сальвадор Дали.


Ты не позабыл обо мне? Нет? Так присылай предисловие! И приезжай в Фигерас!
Знаешь, если бы Фортуни набирал сегодня учеников, я бы пошел, да и другим авангардистам присоветовал.

(1) Речь идет о журнале «Эль Гальо» («Петух»), литературном приложении к гранадской газете, которое Лорка задумал и организовал вместе с братом Франсиско и группой молодых гренадских литераторов. Журнал просуществовал гораздо меньше, чем готовился, — вышло всего два номера в марте и апреле 1928 г. и был сверстан третий. Об истории журнала см. «СПР...», с. 379, 381, 382, 389, 409, 420.
(2) Эту картину, законченную к концу года, Дали особо ценил — именно ее он повез в Париж показать Пикассо, которого в те годы боготворил.
(3) Усы Менжу приводили Дали в восхищение — в 1928 г. он опубликовал в мадридской «Ла Гасета Литерариа» «Вариации на тему усов Менжу» и завел коробочку, где держал накладные усы а-ля Менжу, которые предлагал гостям: «Не угодно ли?», повергая их в недоумение.
(4) Такой коллаж не найден, видимо, Лорка не прислал фотографию.
(5) Французский писатель Раймон Радиге остался автором одного, упомянутого Дали романа о затаенной страсти. Его влияние ощутимо в разработанной Дали теории эротики, изложенной в романе «Скрытые лица» (1944).
(6) Цитата из письма Лидии С. Дали. Многие ее выражения он находил великолепными и любил повторять.


XVI


Кадакес, начало лета 1926 г.

И снова я буду говорить о Священной Объективности(1), принявшей ныне имя Святого Себастьяна(2).
Кадакес — завершенное творение; еще чуть-чуть — и было бы слишком, добавить хотя бы штрих — уже грех, и вообще не нужно нырять на глубину, это чревато экстазом. А я не люблю безмерной любви и потому тщательно избегаю всего, что может привести в экстаз. Впадая в экстаз, теряешь соображение.
В семь, когда на небе творится нечто невообразимое и опасное, я кончаю писать и, вместо того чтобы глазеть на закат (явление почти непереносимое для мироздания), отправляюсь к Салисачам на урок чарльстона — это изумительное средство духовного опустошения бывает как нельзя кстати.
Как же мне хорошо! На душе у меня Светлый Праздник Воскресения. И никакой тоски по всему, что мог бы сделать, а взамен — это наваждение, эта слитность с природой, сиречь с тайной, с ее потемками и загадками. Я, наконец, спокоен, мне довольно немногих привязанностей и истин, ясных и соразмерных, и ничего сверх того ни душе, ни духу не нужно.
А сеньор профессор(3) тем временем вещает: «И в Природе свой закон, свой порядок, своя, высшая система».
Опасное слово «высший», то есть стоящий выше нас. Следовательно, есть какой-то порядок, какой-то таинственный закон, какая-то система, недоступная нашему пониманию, а раз так, тут тебе и религия, и вера, и оккультизм, и подобострастная каталогизация!
Но, благодарение Богу, уже, кажется, ясно, где кончается природоведение и начинается искусство.
Еще Гете, который неплохо соображал, понял, что искусство и природа — это разные вещи. Догадался о том и Корбюзье — он и в любви знал толк!

(1) Термин «священная объективность» Дали позаимствовал из работ Э. Д'Орса, для которого в этом понятии сосредоточился протест (разделен¬ный Дали) против импрессионизма и шире — всякого аффекта и культа ощущений в искусстве, который «всегда чреват для художника опасностью увязнуть в природе, иначе говоря, протест против натурализма. Эти положения, близкие к кубизму, противоположны доктрине сюрреализма, о которой Дали уже был осведомлен. Однако еще некоторое время его отзывы о сюрреализме остаются презрительными. См. также комм. 3 к поэме в прозе «Святой Себастьян».
(2) Здесь Дали говорит о своей поэме в прозе «Святой Себастьян», опубликованной в июле 1927 г. в «Л'Амик де лез Артс» («Друге искусств»), ката¬лонском журнале, выходившем в Ситжесе с апреля 1926 по декабрь 1928 г.
(3) Возможно, речь идет о Лорке, который в это время подумывал о работе преподавателя.


XVIII

Кадакес, сентябрь 1926 г.

Милый Федерико!

Я пишу тебе, и в душе моей царят мир и святой покой. Стоит благословенный сентябрь, погода уже несколько дней плохая — дождливо, ветрено, суда на якорях. И оттого ощутимее дом, слышнее шелест домашних трудов, мягкий и мерный... Сестра сидит рядом, у окна, подрубает простыню, на кухне варят варенье и говорят, что пора сушить виноград; я писал весь вечер и написал семь крепких холодных волн — они здесь такие... Завтра напишу еще семь. На душе у меня покойно оттого, что я справился с делом, а море к тому же с каждым днем все сильнее походит на то, которое я пишу...
Оказывается, что Святой Себастьян, помимо всего прочего, — покровитель Кадакеса. Помнишь его часовню на горе Пони?(1)
Так вот, Лидия рассказала мне одну легенду о Святом Себастьяне, согласно которой он, несомненно, был привязан к столбу — и потому на спине у него ни единой раны.
Ты-то вот и не подумал, цела у него задница или нет.
Впрочем, хватит с него. Я еще должен — как друг — сказать тебе кое-что в ответ на твои рассуждения.
Ты не будешь готовиться ни к какому конкурсу; (2) убеди отца, пусть он оставит тебя в покое и не требует заверений, что ты позаботишься о своем будущем, о работе и о всяком таком... Публикуйся — и ты завоюешь себе славу, Америку и все что угодно, и это будет уже не мифическое имя, как сегодня, — книжки пойдут по рукам везде, повсюду.
Я сплю и вижу, что поеду в Брюссель копировать музейных голландцев, отец дал согласие и даже доволен... А насчет Гранады... Не буду врать — приехать не смогу. К Рождеству думаю сделать в Барселоне выставку(3). И не какую-нибудь, сынок! А потому должен работать все время, что остается, как работаю сейчас — каждый божий день, не покладая рук, забыв обо всем.
Ты и не представляешь, как я поглощен тем, что делаю, с какой нежностью пишу я эти окна, распахнутые морю и скалам, эти хлебные корзинки, девушек за шитьем, рыб и небо в изваяньях!
Прощай, очень люблю тебя. Мы ведь увидимся, в конце концов, на радость нам обоим. Пиши мне и прощай, прощай, пойду к милым моему сердцу холстам.
Сальвадор Дали.


(1) Вряд ли за неделю, проведенную в Каталонии, Лорка успел повидать все местные достопримечательности, тем более что путь к часовне не близкий, а Лорка не любил прогулок по горам. Однако он наверняка видел раннюю работу Дали «Часовня Святого Себастьяна на горе Пони» (192?).
(2)Здесь речь идет о робких, но обрадовавших родителей попытках Лорки получить место преподавателя. Что преподавать и в каком учебном заведении, он так и не решил — дальше писем друзьям и приобретения ящика с карточками для библиографии дело не пошло. Надо заметить, что Дали был единственным среди друзей поэта, кто решительно отговаривал его от поступления на службу — наверное, он лучше других понимал и натуру друга, и масштаб его таланта. Дали по собственному опыту хорошо знал, как мучительна для взрослого сына «с неопределенным будущим» (выражение отца Лорки) полная материальная зависимость от семьи, вынудившая Лорку думать о преподавании. Дали тоже тяготился своим положением и — в отличие от друга — дошел до открытого конфликта с отцом, который, зная сына, боялся одного — что тот, «напрочь лишенный практического соображения и не способный выучиться грамоте, умрет под забором, как паршивая дворняга». Возможно, так бы оно и случилось, не встреться Дали с Галой, одаренной сверх всякой меры практическим соображением.
Выставка состоялась в галерее Далмау 31 декабря 1927 г. — 14янва-ря 1927 г. Среди представленных картин были упомянутая в одном из предыдущих писем «Девушка из Фигераса» и любимое полотно Дали «Хлебная корзинка». Направляясь в Америку, Дали, по его собственному признанию, больше всего боялся, что при кораблекрушении лучшее из написанного им — «Хлебная корзинка» — погибнет. Он не расставался с картиной ни на минуту, а на ночь привязывал ее себе на грудь — на случай, если его «спасут в бессознательном состоянии».


XIX

Фигерас, 18—20 января 1927 г.

Дорогой Федерико!

Я пробыл в Барселоне почти месяц из-за выставки, а сейчас снова обосновался в Фигерасе и счастлив — у меня целая стопка (stok!) новых пластинок, граммофон и тьма книг, старинных и новых.
Итак, я зову тебя к новому образу Святого Себастьяна, суть которого в превращении Стрелы в Камбалу(1). Повинуясь закону изящества, Святой Себастьян обворожительно бился в агонии, а ныне принцип антиизящества принуждает его выживать самым жалким образом, и пусть так оно и будет, хотя бы недолго, ведь рано или поздно нас вновь обожгут с неожиданной и нежной силой холодные стрелы того, давнего Святого Себастьяна.
Мы целый вечер говорили о тебе со святым Риголем. Надеюсь, великолепные книги твои вот-вот выйдут.
У тебя есть «Листок искусства»? Номер с картинками?
Прощай. Привет избранному обществу с «Побережья»(2). Что это я о тебе ничего не знаю? Почему пишешь так мало и редко?
Как-то Баррадас в Оспиталете показал мне своих «Клоунов»(3) — двойной портрет, Марото и ты, — и я чуть было не пустил слезу. Экая ты япошка-шоколадка (фирмы Шушар). Чистая прелесть!

(1) Еще одна отсылка к поэме «Святой Себастьян».
(2) «Эль Литораль» («Побережье») — литературный журнал, издававшийся с 1926 г. в Малаге поэтами Эмилио Прадосом й Мануэлем Альтолагирре. В первом номере были опубликованы три цыганских романса Лорки (ноябрь 1926 г.).
(3) Речь идет о двойном портрете Г. Гарсиа Марото и Лорки, написанном Баррадасом в 1925 г. и хранящемся ныне в Национальной галерее Монтевидео. Название «Клоуны» принадлежит Дали, а не автору. Поэт и художник Габриэль Гарсиа Марото был владельцем издательства, в котором вышла первая поэтическая книга Лорки.


XX

Фигерас, начало марта 1927 г.

Драгоценнейший друг!

Наконец-то я отыскал приличную почтовую бумагу и потому напишу подлиннее, в свое удовольствие. Что за чушь ты просишь — сил нет! Одно название чего стоит — «Петух»!(1) Однако беру перо, делаю тебе Петуха и все, что тебе заблагорассудится, — можешь убедиться. Хотя наверняка ничего из посланного не пригодится, ибо просто-напросто чудесным образом растворится в твоих руках и исчезнет. А вот на что у тебя никакого воображения не хватит: Я УЖЕ ЦЕЛЫЙ МЕСЯЦ СОЛДАТ(2). Не писал об этом потому, что долго рассказывать, но вообрази — это до того несуразно, что мне даже нравится. Так что теперь не до путешествий. И тем не менее этим летом три месяца мы проведем в Кадакесе вместе — это фатально. (Не то что фатально, но наверняка.)
Напиши, как тебе мои сочинения. Я пишу то, что приходит в голову, излагая и свою физику, и свою метафизику.
Прощай.
Дали.

И ты мог подумать, что я не люблю голландцев? Если бы ты знал, что я теперь делаю, сразу бы понял, насколько это не так. Но продолжу о деле. Прислать тебе статью сразу же не могу — нависает другое, да и орудие мое все же кисть, а не перо, хотя, думаю, мне есть что сказать, и потому скажу.
Очень жду, mon cher, длинного письма... В моем «Святом Себастьяне» столько о тебе! Иногда мне даже кажется, что это ты и есть. Позволь, однако, отнять у тебя это имя — ненадолго, только чтобы подписаться. Итак, обнимаю.
Мантенья?
О, Ирония!
Твой Святой Себастьян

Чем, кстати, тебе не по душе ирония? Поэма моя как раз об иронии — в защиту ее. Ирония, то есть нагота, и есть чистое, ясное видение. Увидеть природу нагой — ведь ей, по Гераклиту, свойственно прятаться от себя самой — вот что такое ирония. Нарисовать морю все волны, сколько ни есть!
Шлю тебе финтифлюшки для «Петуха», хоть ни в грош не ставлю декоративизм (да и ты не ставишь). Но это пока только наметки.

(1) Речь снова идет об обложке журнала, издаваемого Лоркой в Гранаде, и виньетках для него. Все присланное Дали — три рисунка с петухами и семь виньеток — увидело свет в двух первых номерах. Кроме того, в первом номере в переводе Лорки с каталанского была опубликована поэма Дали «Святой Себастьян».
(2)В начале февраля Дали был призван на военную службу, которая дли¬лась год (включая трехмесячный летний отпуск).


XXI

Фигерас, начало апреля 1927 г.

Дорогой Федерико!

Кажется, твою «Марьяниту Пинеду» все-таки ставят(1). Отец в восторге — мы заявимся на премьеру всей семьей. Да, кстати, дня не проходит без того, чтобы отец не сообщал мне, что, если ты в ближайшие два месяца не начнешь печататься, он напишет тебе УЖАСНОЕ письмо.
Безумно жаль, потому что в оставшийся до премьеры короткий срок я просто физически не уложусь, хотя, конечно, с радостью берусь за декорации и сделаю, насколько смогу, хорошо, — но только если будет время! Хотя пластическое решение для меня абсолютно ясно.
Понятно, что такую отделанную вещь, как твоя «Марьянита Пинеда», нельзя играть абы в каких декорациях, и никто, кроме нас с Мануэлем Анхелесом, их тебе не сделает.
Итак: Общие соображения касательно пластического решения «Марианы Пинеды».
Сцена заключена в рамку. Рамка белая, как у литографий (и как ты хотел). На рамке, помимо названия, можно поместить стих и менять его — для каждого действия свой.
Задник должен оттенять персонажей, и не более того. Его надо слегка наклонить к сцене. Цвет сосредоточен в костюмах, чтобы как можно сильнее выделить героев, а декорации будут выдержаны в одном, приглушенном, даже словно линялом тоне. Мебель, консоль, зеркало, словом, все — очень простого рисунка; потолочные своды бутафорские, из картона, тех же тонов, что и мебель; зато стекла — настоящие (я так думаю, а ты?).
И все вместе будет так просто, что (держу пари) проймет даже последнюю свинью. Едва поднимется занавес, всякий ощутит, еще ничего не понимая, спокойную естественность происходящего.
Не говоря уж о том, что теперь все стали куда какие восприимчивые: всякий олух — чтоб только не сочли олухом — обязательно восторгнется.
И еще одно замечание касательно декораций к «Мариане Пинеде».
Вся мягкая хроматическая гамма ее декораций должна сильно эмоционально воздействовать.

(1) Видимо, Лорка предложил Дали сделать декорации к «Мариане Пине-де» в первых числах апреля — как только была достигнута договоренность с Маргаритой Ксиргу, великой испанской актрисой и главой театральной труппы, о постановке пьесы в Барселоне. Об истории постановки см. «СПР...». с. 353,369.

XXIV

Фигерас, начало мая 1927 г.

Сеньор!

Ваше письмо и телеграмма получены. В Барселоне буду 12 или 19. Точно еще не знаю, все зависит от денег, будут ли, бог весть. Пока что у меня 600 песет, вырученных за морской пейзаж (он тебе нравился), — я продал его почтенной вдове из Неаполя. Помянутые деньги я и намерен истратить в Барселоне — Надо же мне перед летом немного развлечься. Хватит их, однако, на один вечер — тебе мой размах известен, на это не развернуться. Если ты при деньгах, приезжай в Барселону, или прилетай на аэроплане, какой-то час, и ты здесь. Я, если б удалось запродать что-нибудь из выставленного у Далмау, сам бы прилетел(1), но — увы! Вырученного, впрочем, хватит на джемпер — мечту жизни(2).
Не понимаю, на что Мадрид тебе — Петушку, Баловню Судьбы?
Пора нам приступить к слезам нашим, трудам нашим, гладу, хладу и розам!
На ярмарке фотографы прилежно запечатлевают идиотские звероподобные рожи... Как тебе мои стихи? Изволите презирать? И совершенно напрасно.
Ну что вы, что вы! Драм я не пишу.
Привет Маргарите(3) — должно быть, совсем уж большая девочка! Я боксирую и зверски загорел. Вчера был в Кадакесе — чуточку песка на берегу и дохлая ослиная туша на сердце. Тебя не дождешься! Что, боишься летать?
Прощай. Коего черта тебе в Мадриде? Продолжается интрижка с Ксиргу?
А ведь всего 3000 песет — и какая была бы неделя!

(1)По всей видимости, в молодости Дали не испытывал страха перед перелетами, свойственного ему в зрелые годы и в старости.
(2) Мечта жизни (изображенная тут же, на полях письма), исполнилась — на фотографиях 1927 г. Дали запечатлен в вожделенном джемпере. Любопытно, что тот же (или такой же) свитер мы видим на Лорке во время путешествия в США (фотография 1929 г.). Подарок?
(3)Видимо, намек на Ксиргу.


XXV

Фигерас, начало июня 1927 г.

Дорогой Федерико!

Через четыре дня я получу отпуск на три месяца, значит, мы скоро увидимся — и не на минутку.
Сынок-то твой — вот дурачина! И надо же было мне — зачем? — морочить тебе голову! С чего мне было утаивать от тебя восторг душевный, в который привели меня твои чудесные песни?(1) А с того, что я поначалу «не вник», как ты говоришь, — стоял снаружи и ощущал только поверхность, только архитектонику (которая чиста и современна).
Любая из твоих песен (таково было и первое впечатление) мне так же — если не больше — по душе, как сказка «Тысячи и одной ночи», как народная песня. И вот что важно. Любовь моя к твоим песням и народным — одного корня.
Я чувствую и другую поэзию — ту, что живет в названии американского чарльстона (ну, например: «Подайте мне еще кусочек торта!») или в каких-нибудь новехоньких — с иголочки! — неделю назад придуманных вещах, но любовь моя к ним — другой природы.
Вот что я думаю. Никогда прежде людям не приходилось ежечасно наталкиваться на совершенство, а нам приходится. Пока не было техники, нельзя было изготовить вещь, совершенную во всех смыслах. Человек никогда не видел ничего столь же красивого и поэтичного, как никелированное авто. Техника переменила все.
Наше время куда сильнее отличается от всех прочих эпох, чем готика от Парфенона. И нечего предаваться воспоминаниям об убогих, уродливых поделках прежних времен, не знавших техники. Нас окружает новая, совершенная, неведомая красота — и от нее родится новая поэзия.
Перечти Петрарку, и ты найдешь у него все неизбежные приметы времени — и мандолину, и птиц, порхающих в ветвях, и старинную штору. Он работает тем, что дала ему эпоха. Когда я читаю про «апельсины-лимоны»(2), у меня перед глазами не стоят накрашенные губки. А когда читаю Петрарку, так и вижу— ничего с этим не поделаешь! — пышную грудь в кружевах.
Смотрю Фернана Леже, Пикассо, Миро и прочих и знаю: на дворе эра техники, эра новых открытий в естествознании.
А в твоих песнях — Гранада, по которой еще не ходит трамвай, Гранада, которая и не подозревает о существовании аэроплана, давняя Гранада, удаленная от сегодняшнего дня, сохранившая связь с землей, — у нее чистые и вечные народные корни. Это тебе и надобно — вечное. А я тебе скажу, что всякий новый век окрашивает вечное в свои тона, те, что по душе жителям именно этого века, ибо живут они тем же — вечным, но на свой лад. (Как бы то ни было, ты сделаешь, что задумал; на этот счет я не заблуждаюсь.)
Я так думаю, — может, и не лучшим образом. Я довольно поверхностное существо и всегда готов прийти в восторг от оболочки — хотя бы потому, что оболочка — объективная данность, ее можно потрогать руками. И сегодня именно в объективной данности я нахожу поэзию, только через нее я ощущаю трепет Вечности.
Так-то вот. Пишу я невнятно, не задумываясь, не отыскивая слов — да ведь и не надо. В разговоре все встанет на свои места. Но ты и так поймешь, о чем я, потому что всегда понимаешь, что я хочу сказать. Фраза еще не вылупилась — и несется несусветная чушь.
Обнимаю. До скорой встречи.
Дали.

Еще одно уточнение. Во времена трубадуров пели под мандолину. Теперь нужна песня под джаз — такая, чтоб можно было сыграть на лучшем из инструментов, — на Граммофоне.
Есть песня сегодняшняя — и никакой другой у нашего времени быть не может. Можно, конечно, написать песню и назвать ее «народная песня» — со всей иронией, свойственной нашему времени, — и тем обозначить понимание высшей сути, заключенной в народном.

(1) Отклик на книгу Лорки «Песни», только что вышедшую в Малаге в из¬дательстве журнала «Эль Литораль».
(2) Отсылка к одному из стихотворений цикла «Вариации» из книги Гарсиа Лорки «Песни». Лимон в испанских народных песнях — символ несчастной любви, апельсин — счастливой.


XXVIII

Фигерас, 15 октября 1927 г.

Милый сын!

Страшно рад, что Миро тебя впечатлил. Миро — после Пикассо — сказал новое слово. Не помню, говорил ли я тебе, что знаком с ним, что он был в Фигерасе(1) и скоро снова приедет в Кадакес смотреть мои недавние работы. Одна из них предельно чиста, в ней много души. Миро считает, что я на голову выше всех молодых художников, которые обретаются в Париже. Он уверял меня, что не сомневается в моем парижском триумфе. А надо тебе сказать, сам он навидался всякого. Я работаю прямо-таки яростно, как вол тяну линию или тень; делаю, переделываю, и так тысячу раз.
Бегство, освобождение от обыденности, от реальности, которая по сути нереальна, а всего лишь условна. Бегство от всего, к чему нас приучило это свинское искусство. Ненавижу музеи и почти все, что в них. А все, что я сам делал прежде, приводит меня в бешенство.
Я сумею сказать свое слово, но какое — прекрасное? безобразное? Предчувствую, что сумею.

Ха-ха! Выскочи, блоха!
Хи-хи! И нет блохи!


Ну ладно, милый. На том и кончу.
А не кажется ли тебе, что новую поэзию творят сегодня художники — они-то и есть настоящие поэты, они, и только они. Вот та-ааааа-к!
В слово «поэзия» я вкладываю смысл, прямо противоположный тому, который оно имеет для Хуана Рамона(1), Бенхамина Паленсии и прочих апостолов свинства. Миро, между прочим, рисует цыплят с волосиками и ма-а-хонькими принадлежностями.
Ты будешь первым из новых поэтов, я знаю. Бретон, конечно, очень умен и час от часу умнеет, но в поэты он не годится... —
«камин рождает дым, и люди жаждут
сместить того, кто встал на берегу».

Прощай.
Твой Дали.


(1) Миро вместе с французским маршаном по рекомендации каталонского искусствоведа Себастьяна Гаша-и-Каррераса посетил Фигерас, чтобы познакомиться с творчеством Дали. В письме дали сообщил Гашу, что на Миро произвела сильное впечатление картина "Мед слаще крови". Местонахождение полотна, названием которому послужила одна из излюбленных фраз Лидии, неизвестно; возможно, работа утрачена.
(2) То есть Хименеса, великого испанского поэта, который всегда оставался для Лорки незыблемым авторитетом.


XXIX

Октябрь 1927 г.


ПОЭМА О МАЛЫХ СИХ
Себастьяну Гашу — в припадке
антихудожественного восторга

Милая, милая кроха — посмотрит и улыбнется.
Тем я и счастлив. Мне этой улыбки довольно.
Иголка грызет никелированную пластину, —
да как упоенно!
У любимой не рука — пробковый протез,
пробитый гвоздями.
У любимой облачко вместо коленки.
Сахар тает в воде,
наливается кровью
и скачет блохой.
На запястье любимой
часы с ремешком из травинки.
И груди любимой,
одна — как осиные гнезда,
а другая — мертвое морс.

Сколько ежиков! Крохи, а колются больно!
Багровеет фазаний глаз.
Сколько их — этих крох!
И есть тихие-тихие, —
ТИХИЕ, СЛОВНО ХЛЕБ.

Тебе нравится? Напиши! И вообще обо всем. Прощай.
На днях отошлю тебе стихотворение, которое следует петь, — это чарльстон. Аккомпанемент: банджо и корнет-а-пистон. Называется «Мою головку обработал парикмахер».


XXX

Фигерас, октябрь-ноябрь 1927 г.

Федерико,

я получил последние номера «Стихов и прозы».(1) Вся эта тухлятина, весь этот выводок Альтолагирре, Прадоса и иже с ними — сплошной кошмар и маразм. Сколько претензий на самовыявление, а стряхни псевдоинтеллектуальность — и обнаружишь такую дремучую сентиментальную рожу! Мне больно было видеть твои стихи — РЕДКОСТНЫЕ, НАСТОЯЩИЕ — рядом с этой белибердой.
Скоро пошлю тебе свои стихи, почти целую книгу. Я, если говорить о поэзии, антипод Хуана Рамона. Он для меня и вождь и наиболее яркое выражение всего поэтического свинства — наихудшего из всех свинств. В сравнении с ним меркнет даже величайший пошляк и апостол свинства Рубен Дарио,(2) который безвкусен до таких степеней, что начинаешь проникаться особым очарованием этой латиноамериканской мешанины: она сродни несуразнейшему дому Колома(3) в Кадакесе.
И метафора, и образ — даже самые чистые, самые безотчетные — всегда сводятся к повествованию или воспринимаются как загадка. Я обязательно напишу тебе целый трактат о моем понимании поэзии.
Обнимаю.
Дали.

Я перечитал «Платеро и я»(4), против которого — по воспоминаниям — ничего не имел. Жутчайшая дрянь! На каждом шагу, по всякому поводу Хуан Рамон впадает в экстаз, а сам в упор не видит, вообще ничего не видит, ибо воспринимает не мир, а исключительно свои паршивые восторги по поводу мира.
Прощай!
Как тебе моя «Поэма о малых сих», посланная в прошлый раз? Привет Ксиргу, муньосам, порредоньесам и прочим.
(1) «Стихи и проза» («Версо и проса») —литературный журнал, издававшийся в Мурсии с января 1927 г. по октябрь 1928 г. X. Гильеном и Хуаном Герреро. В номерах, о которых идет речь, помимо стихов Прадоса и Альтолагирре, были напечатаны стихи Р. Альберти, В. Алейксандре и X. Диего, но Дали, видимо, привело в негодование посвященное Э. Прадосу эссе X. Бергамина «Мучения Святого Себастьяна». Художник был убежден, что своей поэмой, появившейся за два месяца до того, он «закрыл тему».
(2) Об отношении Лорки к великому латиноамериканскому поэту см. «СПР...»с. 259.
(3) Дом богатого землевладельца Колома, выстроенный в 1901 г. на северном берегу бухты и увенчанный башней в стиле модерн, был для Дали символом и воплощением «тухлятины».
(4) «Платеро и я» (1907—1917) —книга стихотворений в прозе X. Р. Хименеса. С 1927 г. выпады против Хименеса становятся непременной принадлежностью всех эстетических деклараций Дали, однако истинным вдохновителем этой кампании был Бунюэль, который тогда воспринимал Лорку как последователя Хименеса и не упускал случая оскорбить учителя — и тем самым ученика. Именно он составил текст оскорбительного письма Х.Р. Хименесу, подписанного им и Дали, — в конце письма XXXIII Дали почти дословно повторяет для Лорки некоторые фразы из этого послания. И не случайно одним из лейтмотивов обидного для Лорки фильма Дали и Бунюэля «Андалузский пес», замысел которого уже вызревал у авторов, станет дохлый осел, призванный (помимо всего прочего) напомнить о персонаже Хименеса — ослике Платеро.


XXXII

Фигерас, ноябрь 1927 г.

Дорогой Федерико!

Посылаю тебе свою поэму(1) и фотографии для «Петуха». Надо обязательно проследить, чтобы в типографии выполнили все мои указания. То, что под номером один, относится к бабочке, под номером два — к курице, под номером три — к тому лицу.
Если нельзя гравировать прямо с этих фотографий, придется тебе отдать их на пересъемку — это делается легко, а без них нельзя, поэма много потеряет в цельности и единстве. Кажется, что-то мне удалось, хотя, по сути дела, я всего-навсего отошел от обычных поэтических условностей и стилизаций. Поэма моя — вещь продуманная, выверенная (и, конечно же, вдохновенная). Надеюсь, тебе понравится. Пора наконец сорвать с поэзии коросту декоративизма, покончить с сиплым историческим пафосом, доставшимся нам в наследство и заполонившим собой все и вся. Пора разорвать эти путы — легко, одним рывком. И тогда вернется поэзия.
Обнимаю. Напиши, как тебе все это показалось.
Дали.
Умоляю, не публикуй ничего моего, не известив меня. Я становлюсь все требовательнее и перечеркиваю почти все, сделанное раньше.
Привет твоим друзьям.
Все те фотографии — по сути дела, одна, только всякий раз иначе развернутая. Отсюда и целостность.
Знаешь, барселонские тухляки собираются выставлять мои последние — и какие чистые! — картинки.

ВИНОГРАДНАЯ ГРОЗДЬ ГОНИТСЯ ЗА РЫБКОЙ
Посвящается одному из диалогов
Федерико Гарсиа Лорки с Лидией


Читать следует медленно, внятно,
донельзя монотонно, но громко —
почти на крике. И без всякого
выражения — так, как читают учебник:
«Солнце село. Петух пропел...» —
и так далее.

И рыбка и виноградинка были всего лишь малявки —
разве что покруглей остальных —
и сидели себе потихоньку.
А прочие крохи
носились туда-сюда, как кометы,
оставляя кругленький мокрый след.
Но хвостатая звездочка —
тоже малявка —
укромно спала на столе.

Есть козявки — куколки, червячки.
Есть и другие — с ножкой.
Есть волоски
и есть соляные крупинки.
Та самая рыбка
как раз и была соляной крупинкой,
что блестела
в крутых меховых завитках драгоценной шубы,
в которую кутался эскимос
на корме того судна,
что звалось точно так же, как остров.
Была соляной крупинкой — а стала рыбкой,
ибо смогла предъявить
всесильный чек.
Камешки на берегу. Их восемь.
Первый — желтый, как желчь,
шестеро — мхом поросших,
а один — гладкий-гладкий, как море.
Рядом —
разрубленный стебелек на песке.
Но все это вместе —
виноградная гроздь-резвушка.
Ее сладкий сок — это галька,
желтый камень — ее отрава,
а шестеро, мхом поросших, —
это пластинки для граммофона.
Пробка — ее хребет,
перышки — семя,
а стебелек с распахнутым чревом —
крылья.
А гладенький камешек
(так и быть, признаюсь) —
это блюз,
истекающий кровью,
который мне пела подруга
в тот вечер, —
пела, щурилась
и морщила нос,
как звереныш.

Виноградная гроздь,
утонувшая в винном заливе,
светила мне
светом моих виноградников за Кадакесом!
Я хотел было
дать о том знать рыбешке
легким трепетом карт
(разумеется, не прерывая
партии в покер с баронессою ЭН),
но августовский закат —
ни дуновения, ни шороха,
так, что слышно,
как наливаются сладостью
виноградные гроздья
(это похоже
на шум
дождя над прибрежной галькой)
Так вот, внезапно
августовский закат воссиял
(или это блеснули фамильные бриллианты?) —
и нельзя было дольше таить,
что рыбешка —
и есть соляная крупинка.
И виноградная гроздь, затрепетав от ярости,
погналась за ней, а рыбка,
оборотясь алмазом из перстенька невесты,
затаилась на пальчике
и понеслась что есть сил
вместе с пальчиком, вместе с невестой,
вместе с автомобилем
и вместе со мною.
Но виноградная гроздь врубила скорость
и понеслась точно так же стремительно,
на ходу усыхая,
словно косточка от абрикоса
в запыленном чулане.
И вот от нее осталась
всего-навсего смятая шкурка —
дробиночка,
звездный плевочек.

Орды автомобилей за нами гнались,
орды разбойников с ружьями — в нас стреляли!
Целился тот, что в темных очках,
а другие
натягивали на лбы вязаные шапчонки.
Мы неслись по дороге,
то была не дорога, а флейта:
восемь дырочек, восемь провалов,
и в каждом —
все тот же издохший осленок.
Шум моторов все ближе.
Гляди! Я им брошу бутылку виски —
и земля порастет
щетиною бритвенных лезвий.
Виноградные косточки
реют на дне твоих глаз.
Черный цокот копыт
уже рядом.
Две виноградные косточки
обернулись той соляной крупинкой —
я швырну им тюбик твоей помады
и за спиною услышу
скрипенье колес.
Скоро, скоро ты скинешь свой бальный муар —
и море в сиянии лунном незыблемо
встанет
меж нами и миром.
Гляди! Соляная крупинка
хоронится в склянку.

Теперь, если хочешь,
я поцелую тебя —
долго-долго, совсем как тогда,
когда мы танцевали.
Скажи мне,
еще не поздно?
Солнце
еще не зашло? Скоро, скоро зайдет —
уже листья травы засияли,
темнея с изнанки, —
как темнеют планеты.
Я знаю, знаю, где скарабей, —
за домом
я видел его пустотелый панцирь.
Но оливка на камне лежит
и не шелохнется.
Смотри — я не плачу.
Я сожму твои пальцы —
и расплющится виноградная гроздь,
мое пропитанье;
стану ноги твои вспоминать —
и не вспомню,
пока опять не увижу снова
все того же осленка
дохлого, с соловьиною головою.
Тихоня-оливка надевает короткую юбку.
Хочешь, я тебе покажу
цветную открытку,
на которой
— город Нью-Йорк?

(1) Предназначенная, по всей вероятности, для «Петуха», поэма была опубликована в «Л'Амик де лез Артс» в августе 1928 г. Фотографии, о которых идет речь, не обнаружены.

XXXIII

Фигерас, начало декабря 1927 г.

Федерико!

Я пишу, да так, что умираю от счастья, — совершенно свободно и безо всяких художественных задач. Беру то, что сильно чувствую, и пишу предельно честно, то есть точно, тем постигая вещь во всей ее полноте. Иногда мне кажется, что я вновь обретаю — внезапно и остро — детские мои радости и надежды... Я так люблю отпечатки травинок и терний на ладонях, розовую на просвет ушную раковинку, разномастные склянки, но, кроме того, сердце мое веселят еще и ослята, населяющие небеса.
Сейчас пишу женский портрет(1) — улыбается красавица в разноцветных перышках, водруженная на пылающий мраморный пьедестал, который в свою очередь взгромоздился на приземистое унылое облако, а в небесах ослята с головами попугаев, внизу — травы, песчинки с речного берега: «Не трогать! Взрывоопасно!» Все чисто, все — как оно есть. Много неописуемой синевы, красного с зелеными бликами и пронзительной желтизны, как у попугаев. Есть и белый, вполне удобоваримый белый цвет с металлическим блеском. Это белизна отрезанных грудей, которые совсем не похожи на летучие. (Отрезанные груди так тихи и беззащитны, что ранят в самое сердце.) (2)
Отрезанные груди... (Что за прелесть!)
Кончу это и возьмусь за соловья. Так и будет называться — «Соловей». А кроме того, там будет осел, пустивший ростки и корни; ветви в перьях, ощетиненное небо и еще много всякого такого.
Так что богатейте, господин мой, а уж я расстараюсь, — буду перед вами юлить, лебезить да подворовывать — держи карман шире! Каков осел без кормушки?
Есть у меня, господин мой, искушеньице послать вам в дар клок моей рубахи цвета лангусты, а точнее, цвета сна, что снится лангусте, в надежде, что умиление подвигнет вас в свою очередь выслать бедолаге вспомоществование. Это, между прочим, черт знает что такое — Ксиргу и в голову не пришло хоть сколько-нибудь заплатить мне за декорации! Пусть они приглянулись тухлякам, пусть! Зато в Мадриде всколыхнулся авангард, а это тебе не Фонтанальс, не Аларма! Будь у нас 500 песет, мы бы выпустили специальный номер «ПРОТИВ ИСКУССТВА» и отвели бы наконец душу — напакостили бы всей этой поросятине, от «Каталонского Орфея»(3) до Хуана Рамона.
(Обязательно поцелуй Маргариту в нос — вот оно, гнездышко дистиллированных ос!)
Прощайте же, господин мой, и позвольте вашему преданному
ДОХЛОМУ ОСЛУ

облобызать ладошку.
А Хименесову ослу, этой ослиной акварельке, которая и не паслась рядом с настоящим ослом, слепленным из гнилой пробки, кишащей муравьями и бутылочными осколками, — смерть ему, смерть!

(1) Речь идет о картине «Рождение Венеры», завершенной в 1928 г.
(2) Очевидная перекличка с романсом Лорки «Мучения святой Олальи».
(3) В репертуар «Каталонского Орфея», образованного в 1891 г. в Барселоне, входили, помимо классики, народные песни в академической аранжировке. Этот напомаженный фольклор Дали счел нужным «зачислить по ведомству тухлятины».


XXXIV

Фигерас, 15 января 1928 г.

Федерико!

Пишу в постели — отлеживаюсь после двухдневной лихорадки, зверски небрит и страшно хорош собой.
Служба скоро кончается, наконец-то начну писать, чтобы выставляться в Париже, благо техникой я владею и могу сделать кое-что настоящее. Должен же я уловить поэзию и радость.
С неделю назад был в Кадакесе — вкушал преогромную рыбью голову с перцем (перчиком!) и оливковым маслом. Кадакес стал еще каменнее — чистая геология! Оливы растут, как механизмы, прямо из голых плит, мир зубодробительно реален, дым столбом стоит над очагом и недвижим, как пробка. Рыбья голова выписана четко и подробно, в стиле Мантеньи, а оливковое масло золотится под зимним солнцем в лучших традициях Тинторетто. Добавь сюда хлеб — тихие хлебные крошечки (на двух или трех расположились стрелки — часовая и минутная). Все переплетеньица на холщовой скатерти видны под лупой ясного зимнего воздуха. Энрикет время от времени разражается конечной истиной; из дыры на башмаке у него торчит большой палец и стынет, как вода в стакане. Ресницы великолепны; морщины и складочки также меня полностью удовлетворили. Женщины тащат вязанки хвороста; в профиль все они, как одна, похожи на Энрикета. Тени их тянутся ко мне и цепляются за рукав.
Мы с отцом взялись за перепланировку дома — он станет куда правильнее и веселее, когда уберем этот темный коридор и сделаем окна во всю стену. Ты же знаешь, какая для меня радость жить здесь.
ФОТОГРАФИЯ!(1)
ВОТ ЧТО СКАЖУ Я ПОЭТАМ: Я люблю деревья в цвету за их поразительное сходство с дохлыми ослами. Но на акварельках деревья в цвету нисколько не похожи на деревья в цвету, потому что не похожи на дохлых ослов.
Ни одна тварь не сравнится в жесткости с голубкой. И ни одно существо так не склонно к нежности, как бегемот.
Я прочел Поля Валери, а также сочинение Поля Судея Пикаса(2) о достижениях этого идиота. В Поле Валери обнаружились все признаки тухлятины — весь букет. Не знаю ничего зануднее, чем его интеллектуальная поэзия... От этого сброда надо отмежеваться. А Жид — и то, «если зерно умрет»(3) — может быть, обретет силу и четкость рисунка, крайне вычурного и крайне абсурдного, каковой меня, впрочем, нисколько не интересует. Жид — та же зануда, яйца выеденного не стоит и по сути своей — куплетист. Что бы он там ни плел, вызвать здоровое ответное душевное движение он не может. Одним словом, дерьмо.
Шлю тебе самый нежный привет —
твой Дали.

Всем поэтам поэт — ПИКАССО. А стихослагатели — не поэты.
Лучшие из поэтов или рисуют, или снимают кино — Бестер Китон, Гарри Лангдон.
Кокто со своими миленькими вещицами невыносим.
Радиге лучше Пруста, но тоже никуда не годен.
Фотография! Кино! Вот где рождается поэтический механизм.
Состоится ауто да фе: Лорка — когда очистится, подобно оливковому маслу, и достигнет ясности — станет первым поэтом.
Гомес де ла Серна — мастер грядущей обыденной речи. Он занимателен и простодушен.
Лежит оливка спокойно — чудо, скачет — тоже чудо.

(1) Фотографии как новому способу видения мира посвящено эссе Дали «Фотография — свободное творчество духа», опубликованное в «Л'Амик де лез Артс» в сентябре 1927 г. Дали разделяет свойственное футуризму восхищение техническим совершенством прибора, с которым не может сравниться человеческий глаз, но главное, по его мнению, в другом: аппарат отключает механизм психологической защиты, всегда бессознательно свойственный взгляду; он беспощадно объективен, и оттого мир на фотографии кажется ирреальным и побуждает к новому освоению путем свободного ассоциирования.
(2) Имеется в виду книга Поля Судея Пикаса «Поль Валери», вышедшая в Париже в 1927 г.
(3) Дали цитирует Евангелие от Иоанна, 12, 24: «Если пшеничное зерно, падши в землю... умрет, то принесет много плода».


@темы: текст, документы

Комментарии
2011-09-04 в 20:28 

Гэллинн
Mira cómo se mece una vez y otra vez, virgen de flor y rama, en el aire de ayer. (с)
продолжение

2011-09-04 в 20:29 

Гэллинн
Mira cómo se mece una vez y otra vez, virgen de flor y rama, en el aire de ayer. (с)
окончание

2011-09-04 в 21:23 

son-chik
Спасибо за это чудо :kiss:

2011-09-04 в 23:37 

Гэллинн
Mira cómo se mece una vez y otra vez, virgen de flor y rama, en el aire de ayer. (с)
Пожалуйста. Никаких чудес.)
Чудо — адресат этих писем, по моему твёрдому убеждению.

2011-09-04 в 23:51 

Ari_ant
Белка-Х
спасибо огромное!!! :inlove:

2011-09-05 в 06:56 

Гэллинн
Mira cómo se mece una vez y otra vez, virgen de flor y rama, en el aire de ayer. (с)
Ari_ant, пожалуйста, мне только в радость.:)

2011-09-05 в 17:04 

WildVic
Большое-пребольшое спасибо Вам!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!! Такой подарок!!!!!!Вы меня уберегли от поезки в Киев и от поиска книжных магазинов в незнакомо городе:)))) хотя в Киев я , все же поеду:D
Радость-то какая!!!!!!!!!!!!!!!!!!!:jump::jump::jump::jump::jump::jump::jump::jump::jump::jump::jump::jump::jump::jump::jump::jump::jump:

2011-09-05 в 18:10 

Гэллинн
Mira cómo se mece una vez y otra vez, virgen de flor y rama, en el aire de ayer. (с)
WildVic, :rotate:
Киев — прекрасный город, желаю Вам отлично провести там время.:) А основная цель поездки какова, если не секрет?)

2011-09-05 в 19:37 

WildVic
Спасибо! Я очень люблю Киев, моя столица!!! У меня сейчас отпуск-еду погулять, убежать от повседневности:):):) Еще Львов планирую:)

2011-09-05 в 20:00 

Гэллинн
Mira cómo se mece una vez y otra vez, virgen de flor y rama, en el aire de ayer. (с)
WildVic, здоровозамечательно!:)

   

Romancero gitano

главная